Волшебник с бородой: как «Синяя птица» открыла дверь в театр
Я искал себя сам. Меня за руку не приводили ни в музыкальную, ни в художественную школу. Все детство прошло на «Мире», и через эти три девятиэтажки - библиотека, музыкальная школа, Дворец пионеров - я прошел везде. Нигде не нашел применения или побоялся.
А потом, по воскресеньям, я начал ходить на спектакли детского театра «Синяя птица» во Дворце пионеров. Для меня это было восприятие какой-то другой реальности, фантазии. В нашем сером городе вдруг - краски, играют дети, музыка, костюмы. Наверное, больше всего меня покорил симбиоз массовых сцен, танцев и музыки. Внедряться в коллектив я не думал, мне было достаточно смотреть на это со стороны, на ментальном уровне.
Но человеком, который открыл для меня эту дверь, стал Юрий Петрович Панов, руководитель «Синей птицы». Я часто видел его на остановке на «Мире». Его волшебная борода, его поведение, манерность, руки, голос, жесты - всё это в совокупности создавало образ какого-то волшебника. Он стал для меня двигателем. Я понял, что это тот человек, который открыл мне двери в театр. Я до сих пор нахожусь, как Алиса, в стране чудес.
От скальпеля к рампе: почему скорая помощь привела в режиссуру
Я поступил в медицинский университет, как и многие тогда. Не спорил с мамой, сказано было: «Надо идти туда». Какое-то время работал на скорой помощи, видел очень много вещей, которые психологически на меня повлияли. Я увидел и смерть, и травмы. В какой-то момент я понял, что никогда не смогу взять скальпель и взять на себя такую ответственность. Психологически я не был готов.
Именно работа на скорой обнажила человека. Я носил носилки, учился делать инъекции. И был момент, когда на моих руках кто-то умер. Возможно, я испугался, и именно тогда произошел тот щелчок, который направил меня в другую сторону.
Кто-то меня все-таки вел к этому пути. Это момент какого-то фатализма, судьбы. Когда я оторвался от дома, поехал в другие города, это позволило мне расшириться. В один из приездов знакомый из «Синей птицы» познакомил меня с коллективом. Я впервые услышал голос Юрия Петровича Панова, а там уже была встреча с Вячеславом Анатольевичем Петровым, который начал меня готовить. Я думаю, если бы после школы я сразу пошел в театральный, ничего бы не получилось. Здесь был важен именно этот период, когда что-то во мне и там, на небе, решалось.
Кстати, врачевание человеческих конфликтов, судеб - у медицины и театра сверхзадача одна. Мы своим действием находим эти рамки, эти болевые точки, только в духовном плане.
Первая любовь, монастырь и «Коза»
От первой детской любви - девочку звали Евгения, мы жили на одной площадке - я старался держать дистанцию. Я вообще воспринимаю любовь на неком расстоянии. Если я вокруг себя начну создавать эту любовь, я перестану делать ее в спектакле. Для меня любовь - как вода или воздух, ее нужно чувствовать со стороны, тогда я ее вижу. Как художник: он растворен в картине, а когда начинает рисовать любовь вокруг себя, у творческих людей это не получается.
Мой творческий путь, непосредственно поступление, начался с монастыря. Мы оказались в Звенигороде, в Сторожевском монастыре. Я впервые столкнулся с религией так близко, видел монахов, историю с Саввой Сторожевским. Мне кажется, мне тем самым сверху благословили этот путь.
Там же я встретил удивительного человека - ученика Вячеслава Анатольевича. Он когда-то поступил в Щепкинское училище, проучился курс и ушел в монастырь, стал постриженным монахом. Такой перевертыш: я начинал путь в монастыре, а он выбрал сцену, а потом ушел от сцены к Богу. Мы много общались.
Первую свою пьесу - о любви, про девочку, которая не могла применить себя в мире сверстников, она называлась «Коза» - я показал отцу Сергию Баранову. Мой студенческий путь начался с духовного момента. Позже, уже в зрелой жизни, в сложный период депрессии, я дважды жил в кельях - в Новгороде и здесь. Это помогало обнулиться.
Преданность, ирония и ответственность наставника
Я ценю в людях преданность. И через тире - иронию и юмор. Я сам предан людям, которые воспринимают меня любым.
Наставничество в театре - это огромная ответственность. Если спектакль прошел плохо, всегда ругают режиссера. Мы, как волки, уходим на свет, когда луна. Для такого количества молодых людей ответственность большая: если все плохо пройдет, очень мало детей останется с тобой.
Студия - это маленькая модель жизни. Пока вам дается счастье быть в творчестве, надо к этому честно относиться. Если ты внутри схалтуришь или предашь кого-нибудь - это все вернется. Я всегда говорю студийцам: нужно вовремя просить прощения или идти навстречу первым, даже если ты не прав, чтобы этот момент не стал занозой, которая потом гноится. Я никогда не называл их «детьми». Но для первых составов я был, наверное, духовным отцом. Сейчас они - студийцы, а я - художественный руководитель. Отцовство потихоньку отходит, начинается профессиональная жизнь.
Чему я учусь у них, и почему сцена - это не всегда спасение
Я учусь у нынешнего поколения мобильности. Они очень быстро принимают решения, выключают разум, чтобы избавиться от эмоций. Я внутри их системы кажусь себе консерватором на пенсии, мне нужно больше часов на обдумывание. Но с другой стороны, в этой быстрой циркуляции они могут пропустить что-то очень важное - саму жизнь.
Я не думаю, что сцена помогает человеку стать лучше в глобальном смысле. Это обманчивый момент. Сцена помогает выразить эмоцию, отрешиться от проблем. Но это не всегда духовное понимание. Это медные трубы, мы ходим на грани между сумасшествием и трезвостью, между богом и дьяволом. Важно не заиграться. Сцена помогает показать твои слабости.
Со своим тщеславием я справляюсь просто: жду утро. Утро дает выбор, как принять эту слабость. А единственное лекарство - это мега-работа. Один спектакль заканчивается, и ты сразу начинаешь думать над следующим, чтобы постоянно быть в тонусе.
